Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Вкусно не значит полезно

Оригинал взят у ledokol_ledokol в Вкусно не значит полезно
Написать статью о системе здравоохранения, медицине меня подтолкнула вот эта заметка http://samarski-kray.livejournal.com/1678430.html начинавшаяся словами: Я с детства аллергик... и резкие комментарии под ней. Думаю, что такие заметки есть ещё в сети, но мне попалась эта.

Я не врач, этому не учился - я технарь, который имел возможность работать инженером в медучеждении. Так что могу поделится своими наблюдениями за последние десятилетия. Это чисто моё мнение и я его не навязываю никому, так как чтобы подтвердить это, нужно иметь масштабные полномочия, которые имеет только глава государства.
Свои выводы делал и после разговоров с врачами, теми кто работал в Советском Союзе. Выводы в том, что такого наплыва различных болезней в советские годы не было. И дело не в отговорках - "от вас скрывали". Нет, всё намного сложнее и опаснее - изменились стандарты питания, стандарты жизни, если раньше были именно государственные стандарты - ГОСТы, нарушать которые никто не имел права, так как это грозило не отсидкой под домашним арестом (как сейчас), а настоящим заключением, "лесоповалом" с конфискацией и это было справедливо. То теперь всё отдано на откуп торгашам, капиталистам, которые ради прибыли всё подряд вкладывают в продукты, чтобы получить прибыль (читатель, согласен?). Но такая точка зрения идёт в разрез с современной трактовкой экономики, то есть это опровержение рыночной теории о повышении качества продукта. И это моё мнение!
Collapse )


Вот такие ответы дают заместители министров. ОБХОХОЧЕШЬСЯ !

Оригинал взят у tamarapravdina в Вот такие ответы дают заместители министров. ОБХОХОЧЕШЬСЯ !
Вы не поверите, но только за один 2010 год я насчитала в своей медкарте более 30 записей "моих посещений поликлиники", которых не было в действительности. Сделала запрос в страховую компанию и попросила дать ответ на вопрос " А перечислены ли денежные средства за эти "посещения" докторов?" Ответ: "Перечислены !"
Ну как контролировать наше здравоохранение, если информацию о получаемых медицинских услугах в сентябре 2009года убрали из "личного кабинета" социального портала?

Предлагаю познакомиться с последним ответом, полученным из Министерства социально-демографической и семейной политики Самарской области. ОБХОХОТАЛАСЬ над ответом "...ВОЗМОЖНО БУДИТЕ ПОЛУЧАТЬ" такую информацию в "личном кабинете". Я поняла это , как "фиг вам "
Друзья, как вы думаете ТФОМС вернет эту информацию о полученных пациентом медицинских услугах в "личный кабинет" социального портала или вы поняли ответ зам. министра как и я ?

IMGдля ЖЖ

«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 8.

Часть 8.
Пермь-36. Правда и ложь. Как “узники совести” кару небесную насылали.

Мы продолжаем публикацию интервью с сотрудниками бывшей колонии ИТК-36, превращенной сегодня в “музей памяти жертв политических репрессий”. Сегодня мы публикуем вторую часть интервью Салахова Наиля Соматовича, подполковника в отставке, с 1973 по 1975 год начальника отряда №2 ИТК-36.






Пермь-36

Данная публикация – продолжение начатой в прошлый раз беседы с подполковником в отставке, начальником отряда №2 ИТК-36 с 1973 по 1975 годы, Салаховым Наилем Соматовичем, посвященное разбору отдельных мифов, которые осели в головах посетителей музея в результате экскурсий.

Корреспондент: Мы анализировали Интернет-публикации: что пишут люди после экскурсий в «Пермь-36». Может быть, вы прокомментируете несколько высказываний и раскроете, в чем ошибаются экскурсоводы?

Вот, пишут: «Туалет жилой зоны. Построен в 1972 году. Был единственным на всю жилую зону, то есть, на 500 человек», «Находился он снаружи. Зимой (а это Пермский край — минус 30 — легко) не отапливался, естественно», «В этом ШИЗО ещё ничего — туалет — дырка в полу. А где-то давали ведро, где-то высокий узкий контейнер, на который взабраться можно было только держась за что-нибудь на стене…». Вот Овсиенко нам прислал письмо, и жалуется, что там туалетов не было, была какая-то дырка, какую-то картонку они просили, чтобы использовать как перегородку (это он про ШИЗО говорил).

Салахов: В штрафном изоляторе в углу были установлены литые чугунные унитазы, и водопровод – все отходы смывались водопроводом. Водопровод у нас был по всей колонии. Правда, были перебои, когда река Чусовая замерзала. Ну, это единичные случаи, когда отсутствовала вода. Но у нас стояли специальные накопительные баки на насосной станции. Пожарные машины завозили воду, чтобы в бытовых целях использовать. И питьевая вода проверялась санэпидемстанцией, специально возили на проверку. У меня жена работала тоже в медчасти, она сама лично возила воду на проверку – за качеством воды следили.

Туалет в 36-й колонии был на улице, но за состоянием туалета следили осуждённые из хозобслуги. Они постоянно чистили все проходы туда от отряда, дорожки туда всегда содержались в идеальном порядке, и в туалете также всегда был порядок.

Корреспондент: Т.е. туалет был один, но ведь и народу там было не 500?

Салахов: Когда я там начал работать в 1973-м году, было 120-125 человек. Три отряда по 30-40 человек – колебалось. 500 человек там не было. Возможности устроить в бараке туалет там не было. И для осужденных на туалеты также предусматриваются специальные нормативы в зависимости от количества людей. Сколько должно быть очков на сколько человек – всё это предусмотрено в нормативах. Было предусмотрено 5 мест – вот 5 человек могли в раз пользоваться туалетом. И всегда поддерживался порядок осуждёнными из хозобслуги. За этим и дежурная служба постоянно смотрела, смотрела и администрация, постоянно ходили. Зам. начальника по общим вопросам контролировал всю хозяйственную деятельность колонии. Если какой-то непорядок где-то – он за это отвечал перед руководством колонии, и если какие-то недостатки были, то он уже стремился устранить их силами осужденных.

Корреспондент: Т.е. помещение для туалета одно, а внутри него располагалось несколько мест?

Салахов: Да-да.

Корреспондент: Овсиенко жалуется, что в ШИЗО, где кровати – тут же рядом и «параша».

Салахов: Это в камерах так предусмотрено всеми нормативами и правилами внутреннего распорядка. Что в следственном изоляторе прямо в камере установлен туалет, что в штрафном изоляторе установлен чугунный унитаз. Единственное, что перегородки там требовали некоторые. Но на то он и штрафной изолятор, чтобы смотреть за осуждённым. За перегородкой осужденный может спрятаться, и его не увидишь. Это не предусматривалось правилами.

Корреспондент: Про тот же штрафной изолятор говорят: «Всю одежду отбирали, давали какие-то лохмотья. Пол в ШИЗО бетонный (иногда деревянный), холод зимой дикий». И вот некая Ирина Васильевна была экскурсоводом у человека, после чего он написал: «В ШИЗО могли отправить в любой момент, за антисоветскую улыбку например, как вы понимаете, если надсмотрщик не в духе или у него план, или еще что — любая улыбка или мимика на лице может стать поводом для того чтобы усомниться и отправить ЗЭКа в ШИЗО. Одет не по форме — не успел снять кепки при приветствии или застегнуть воротник — провинился».

Салахов: Да нет, такого не было. Нормальные человеческие отношения были построены. Мы когда с ними работали, общались, не носили ведь постоянно в памяти, что он убийца, насильник  или ещё что – он в первую очередь человек, и отношение человеческое должно быть. У тебя какие-то претензии есть – ты обращаешься к начальнику отряда, мол, так и так. И создавали условия уже чисто человеческие. Если оделся не по форме – прежде всего, убеждаешь человека, что нельзя так делать, что это же не моя прихоть, это с тебя требует закон, с тебя требуют правила внутреннего распорядка, и ты должен их выполнять. А если человек умышленно идёт на нарушения, с ним, разумеется, вначале беседуют, применяют меры дисциплинарного воздействия: выговор, лишение ларька, лишение свидания, а потом уже штрафной изолятор. То есть  по степеням идёт. Нет желания у человека подчиниться требованиям закона, значит, применяются меры дисциплинарного воздействия, согласно тем видам нарушений, которые он допустил. Если он это делает систематически, постоянно и умышленно, провоцирует – тогда, конечно.

Корреспондент: Говорили, что в ШИЗО было ещё рабочее место, то есть выводили работать.

Салахов: Да, было.

Корреспондент: Далее пишут: «Тут же в соседней камере работа — допотопный станок шурупы делать. Норма заведомо невыполнимая  — 1040 шурупов в день», или вот ещё: «На зоне делали клеммы для утюгов. Этот станок, кстати, был найден в доме одного из надзирателей. Дело в том, что если учреждение не выполняло план, то надзирателей лишали премий, и чтобы этого не допустить они брали станки домой, где члены их семей выполняли норму»

Салахов: Нет, конечно [смеётся]. Ну как? Мне дома что, нечем заняться, кроме как эти шурупы делать? Нормы разрабатывались технологами. Если ты режешь просто на верстаке, или в тисках зажимаешь, или приспособление какое-то используешь – для этого всего разрабатываются нормативы. У нас для этого были специалисты в данной области. Были реально выполнимые нормы. Почему там не работать, не размяться и себе дополнительно не заработать, допустим, на отоваривание в магазине? А умышленно просто отказывались от этих работ – ну не лежит у него душа и всё, «не хочу я, чтобы коммунисты пользовались моими шурупами и гайками».

С осуждёнными мы находились от подъёма до отбоя. Вот они встают, их проверяешь, как обстановка, больные есть ли, все ли люди на работу вышли. Если кто не вышел, сразу обязан провести беседу, уточнить, разобраться почему. Потом они приходят с работы – бывает надо провести собрание. Политзанятия тогда были предусмотрены, другие какие-то мероприятия. Каждый день был расписан. По средам или по четвергам проводились политзанятия, потом свободный день – игры: шахматы, шашки, бильярд, посещение клуба. Всё в рамках.

Прокуратура часто (т.е. по своему плану, конечно) проводили прокурорские проверки. Недостатки какие-то выявляли. Если что не соответствует требованиям закона и правилам внутреннего распорядка, представителя администрации, за это строго спрашивали, заставляли исправить положение дел. Ну а в целом всё было в соответствии с правилами и законом, исправительно-трудовым кодексом. Отступать от него мы не имели права. Закон есть закон – мы обязаны были его исполнять в отношении осуждённых.

Корреспондент: Говорят ещё об ужасных условиях, о доведении до самоубийств, огромной смертности, хотя мы слышали, что 4 человека погибли за всё время существования 36-й колонии, с 1972-го года до её закрытия. До конца не понятно, точная ли это информация, и почему закончилась их жизнь?

Салахов: В мою бытность один, по-моему, человек там умер, но это произошло от болезни. У него что-то с сердцем было, его в центральную больницу возили. Ну, это был уже человек в возрасте, полицай бывший. Он часто болел, и у него случился сердечный приступ. У нас была центральная больница, куда возили осуждённых, там проводилось полное обследование, приглашали медработников из Перми (у них даже плановые выезды были) для обследования, из Центрального пермского госпиталя врачи выезжали туда. Если необходимо было протезировать зубы, протезисты тоже приезжали, потому что на столько человек держать протезиста смысла нет. Хотя в крупных колониях предусмотрены эти должности. Это серьёзный, в общем-то, бич всех колоний, потому что люди чифирь пьют, не следят за зубами, и у многих возникает такая необходимость в протезировании.

В центральной больнице были и кардиологи, и другие специальные врачи. Больные содержались в отдельных палатах. Центральная больница, кстати, находилась на территории 35-й колонии. Она отдельно была огорожена, там был прогулочный дворик. Ну, как «дворик» – берёзами высажено было. В общем, очень хорошие условия для лечения были созданы. Кстати, снабжалась очень ценными лекарствами. Такие лекарства даже не во всех гражданских аптеках можно было приобрести, а туда они поставлялись постоянно для оказания помощи. Если что-то внезапно происходило, необходимый набор лекарств всегда был. В этой центральной больнице в 35-й колонии некоторым осуждённым даже делали операции.

Даже вот случай был. У нас был там доктор Ярунин, по-моему, хирург, заведующий Центральной больницей. Так вот он делал операцию осуждённому из числа полицаев, человеку, который совершил страшные преступления во время войны, многих расстреливал, убивал. И потребовалось переливание крови – так он свою кровь дал этому осуждённому. Старшая медсестра там была – тоже, когда необходимость возникла, она свою кровь давала осуждённым. Т.е. отношение к людям-то было человеческое. Ну, приговорён ты судом к определённой мере наказания, но ты ведь человек.

Эти их противодействия направлены чисто на то, чтобы набить себе политический багаж. Ведь, многие из осуждённых за антисоветскую агитацию и пропаганду, за совершение диверсионных действий, шпионажа хотели уехать за границу. И, когда с некоторыми разговариваешь, они всё равно ведь делятся – некоторые нюансы проявляются. Кэгэбэшники тоже нас информировали в пределах дозволенного в некоторых ситуациях, что они готовят себе политический багаж для того, чтобы жить за границей – не работать, а жить на те деньги и те пасквили, которые они туда отправили, и их там опубликовали.

А условия у них были более комфортные, по сравнению с 29-й колонией на Балмашной, где я тоже работал. Разумеется, никаких отклонений от закона и правил, но было комфортнее из-за того, что их меньшее количество было, они могли пользоваться территорией: в летнее время они высаживали цветы перед окнами. Летом там вообще прелесть была, территория убрана была. Откровенно говоря, если по территории посёлка пройдёшь и туда зайдёшь, так там более культурно, а на территории посёлка не всегда порядок был.

Корреспондент: Вы принесли какие-то журналы, о чём они?

Салахов: У меня тут есть кое-какие материалы. Я их собрал в процессе своей службы. Вот, специализированный журнал МВД СССР «К новой жизни», первый номер, 1979 год, в нём опубликована статья «Узники совести? нет, люди без чести» [интервью с Довганичем – прим корр.]. В ней как раз описывается, ухищрения их различные, причины голодовок, как они это всё организовывают, и т.д.






Журнал “К новой жизни”

Корреспондент: Мы тоже в Интернете нашли это письмо и хотели его опубликовать. Но нам могут сказать, что мы берём письмо заключённого, который, может быть, хотел выслужиться, может, журнал его не так понял, или специально слова его не так интерпретировал и т.д. Вот Вениамин Николаевич Коптелов говорил, что Довганич ему рассказывал то же самое, а Вы только из этого журнала узнали о таких фактах, или ещё из каких-то других источников?

Салахов: У нас с Довганичем была личная беседа. После освобождения он оставался здесь в Перми, работал на дорогах в Чусовском районе, занимался ремонтом этих дорог, организовывал работы – там специальные бригады были созданы. Ну, хорошо, журнал, может быть, специфический, профессиональный журнал МВД СССР, а в других журналах?

Вот, например, журнал «Новое время», статья «Когда свершилось правосудие» по поводу попытки угона самолёта в Ленинграде. Я прочитал  эту статью – кое-что здесь, конечно, по-другому. Видимо, кое-что автор изменил. Но информация по личному делу, уголовному делу, за которое Залмансон, Дымшиц и Кузнецов содержались в колонии – соответствует тому, что здесь опубликовано.






Журнал “Новое время”

Вот, тоже журнал «Новое время», беседа обозревателя журнала Гущина, которую он проводит с первым заместителем министра юстиции СССР Сухаревым. Эта беседа опубликована в первом номере журнала за январь 1976-го года. Здесь как раз описывается, как за границей начали говорить о том, что Ковалёва судили с нарушением норм законности, и Сухарев приводит все данные о том, как проходил суд. Если мы что-то где-то не так вспомнили, исказили немного что-то, то здесь-то всё чётко описано. Почему Ковалёв оказывал противодействие суду, почему он допускал хулиганские выходки во время судебного процесса, как он к администрации относился – всё здесь описано. Вплоть до того, что офицерам-контролёрам, которые приходят и, как правило, интересуются, как дела, есть ли какие-то жалобы, он начинал плевать в лицо. Как расценивать такой поступок? Хулиганские действия. Человек с образованием, с определённой культурой, получил воспитание, кандидат наук – и так себя ведёт.

Вот, книга Владимира Большакова «Над пропастью во лжи». Здесь описывается вся подноготная составов преступлений.






Книга “Над пропастью во лжи”

В журналах «Смена» и «Огонёк» – то же самое. Вот, допустим, рассказывает Репин, как и за что надо оказывать осуждённым помощь, и какую. Вот он перечень приводит, указывая только первые буквы фамилий. У Репина была создана специальная картотека, и он пишет в ней о компании осуждённых, на которых необходимо обращать внимание: оказывать материальную помощь, поддержу какую-то.

«Да, компания впечатляющая.

Б. – осуждён за измену Родине, семья порвала с ним. Пометка Репина: нуждается в моральной поддержке, желательно добиться, чтобы на его имя посылала от себя письма его дочь.

Г. – уголовник, рецидивист по кличке «Люцифер». Пометка: помогать.

Д. – осуждён за попытку организации бунтов в воинской части. Пометка: нуждается в ненавязчивой морально-материальной поддержке.

З. – осуждён за попытку угона самолёта. Пометка: занимался гомосексуализмом, политичен, нуждается в сильном моральном воздействии посредством писем.

К. – осуждён за шпионаж…» и т.д.

Вот, у него полностью перечень идёт.

Корреспондент: Источников очень много. Все они между собой согласуются и говорят о гуманности советской системы.

Салахов: Да. Вот опять же журнал «Соцзаконность», 10-й номер, 1981-й год, про Орлова, Щаранского пишут, весь состав преступлений также раскрывается. Осуждённые Городецкий, Иванов, бывшие артисты ленинградского «Мьюзик-холла» – выехали за границу и в Латинской Америке, в Мексике, приняли решение остаться и не возвращаться в Советский Союз, обратились в посольство США с просьбой, чтобы им оказали содействие. Ну, а если подробнее – то в нашей пермской газете «Звезда» от  24.10.1989, и, кроме этого, такая же статья была в «АиФ». Опубликованы все те условия, о которых я рассказывал, как кто отбывает наказание, за что содержаться в штрафном изоляторе. И тут прямо видно: вот, камера, как за ним наблюдать, вот, справа туалет, тут унитаз находится, вот здесь стол. Понять не могу, откуда они про ведро взяли, и зачем? Вернее, понятно, зачем – политический багаж, привлечь внимание, чтобы люди больше ахали и охали по этому поводу. Обычные были условия, которые предусмотрены законом.

Корреспондент: А вот расскажите ещё немного про охранные системы. Существовал просматриваемый коридор между жилой и производственной зоной, который почему-то некоторые  гиды называют «расстрельным». Дескать, любого, кто туда попадал, расстреливали. Как это было устроено?

Салахов: За преодолением препятствий следил часовой, у него была вышка, но был приказ, что в сторону зоны солдат стрелять не имеет права. Он имеет право стрелять, если осужденный полез на забор или перелез его – тогда только можно открывать огонь на поражение. Если на КСП между заборами (там два забора: один маскировочный, а другой – основной) – тогда тоже. Но преодолеть это трудно – там такая путанка, там такие средства охраны, сигнализация. Там нитка натянута – если порвалась, постоянно пищит. Как начнет пищать, очень надоедает – отключают, проходят, проверяют.

Корреспондент: Побывавший в музее человек пишет: «Например, датчики, улавливающие биение сердца, не оставляли шанса тем заключенным, которые пытались бежать, прицепившись к днищу грузовика, либо спрятавшись в покрышке колеса».

Салахов: Это приборы, которые срабатывают на объем. Прибор ставят на подножку машины и включают его. Если мышка, например, попадёт в машину, он сработает. Но, это зависит от того, как настроено. Не на биение сердца он реагирует, а на массу. Есть человеческая рука – он уже срабатывает.

Корреспондент: Сложно представить себе осужденного, который сбежал бы в автомобильной шине.

Салахов: Ухищряются. Есть, кто стенки двойные делает, двойное дно делают, под сидением у водителя, в двигателе [под капотом – прим. корр.]. Как в двигатель залезть? А вот есть инструкции, где прямо нарисовано, как они там прячутся.

Всё это описано, какие средства и техники используются для обнаружения. Сейчас, наверное, ещё более усовершенствованные. Сейчас уже рентген должен быть – проверяют емкости, которые нельзя открывать. В колониях производят такие вещи, бывает: и космическое производство, и авиационная промышленность, и военная тоже.

В 40-й колонии в Кунгуре снаряды точили. Телефонные аппараты шахтерские делали. Дзержинский завод литьё изготавливал, а здесь в 29-й колонии на Балмошной их обрабатывали и делали из них телефонные аппараты, литые из дюралюминия, здоровые такие. Мотопилы делали, колёса велосипедные собирали для «Велты».

Специалистов там много, конечно. Ножи выкидные делали оригинальные, украшения (перстни, кольца), вырезают из дерева, рисуют. Я когда в 29-й колонии работал, меня учительница из 43-й школы, преподаватель по биологии, попросила изготовить стенд развития человека: все этапы, начиная с эмбриона, во всю стену. Это, конечно, дорогостоящая картина, но я уж, будучи замполитом, бесплатно подарил школе.

Ему [осужденному – прим. корр.] что там делать? Вот, он сидит, рисует. Ему задание дашь плакаты изготовить, стенды изготовить – оплата ему за это идёт. К концу месяца наряд ему закрываешь, в бухгалтерию сдаёшь, она считает – там нормативы все предусмотрены. 50% оплаты государству, остальное – тебе. Некоторые накопят – домой отправляют, переводы делают. Некоторые копили и, когда освобождались, с собой забирали. Можно было покупать что-то, но сумма на магазин была ограничена: на усиленном режиме можно было потратить 7 рублей в месяц, на строгом – 5 рублей, на общем – 9 рублей, по-моему. Плюс поощрения за выполнение нормы выработки. Если болеешь, в санчасти лежишь, то пишешь заявление, и начальник отписывает дополнительное отоваривание продуктами, допустим, глюкозой, сладостями какими-нибудь – можешь отовариваться, если деньги есть на лицевом счету.

Я помогал книжному магазину в продаже книг. С каким-нибудь магазином договариваешься, и он для сотрудников привозит хорошие книги (а тогда был страшный книжный бум). А магазины ещё делают наборы книг. Осуждённым объясняешь, что там могут попасть ненужные книги, но иначе никак – магазину прибыль тоже нужна от реализации. Осуждённые требовали привезти. Кроме того привозили канцелярские товары: стержни, ручки, карандаши. Потом разрешили чай привозить – ограничений особых не было, по пачке клали тоже. Так на мах всё разбирали! Машину привезём – две трети разбирали, оставалась одна треть – у них выручка за квартал, книги продали.

Потом с мечетью и с церковью связи создавали. Приезжали религиозные общины: мусульманские, иудейские, сектанты – «адвентисты 7-го дня» – тоже часто приезжали. Они организовывали тут мероприятия:  песнопения и другие. В клубе выделишь помещение – и они праздник урожая отмечали, привозили овощи и фрукты. В воскресенье или в праздничный день надо как-то задействовать людей, чтобы они там не сидели в общежитии, ерундой не занимались. Бывают такие, которые сидят. Ну, если чифирят – ладно. А те, которые брагу поставят, водку достанут, от нечего-делать начинают всякой ерундой заниматься. Вот чтобы их как-то отвлечь, хоккейную коробку, бывало, заливали – они в хоккей играли. Летом – в футбол. Правда, травмируются, конечно. Начальник потом шороху даёт. Ну а что, ребятам хочется размяться, молодёжи много, особенно, здесь, в 29-й. Там в 35-й вообще стадион был – хорошо было в этом плане. В волейбол играли.

Корреспондент: Какие-нибудь особенные происшествия вам запомнились за время работы?

Салахов: Были интересные случаи. Вот, когда 37-ю колонию завозили [с Мордовии – прим. корр.], а это было в 1975-м, вышел такой парадокс. В Мордовии, администрация через чур лояльно относилась, послабления у осуждённых были страшные – они все были заросшие, бороды отрощенные. В то время ещё правилами внутреннего распорядка запрещалось отращивать волосы и бороды, разрешалось только усы. И то, усы могли носить только по национальному признаку: грузины, азербайджанцы – это у них является национальной привилегией, ну усы у них – это мужская гордость и прочее.

И вот, один верующий, сектант или баптист – в общем, какая-то у него организация была, и они там занимались развращением малолетних детей, отнимали квартиры – и этот их «батюшка», всё это организовавший, в той колонии в Мордовии всё это отращивал. Его как-то не беспокоили, а когда сюда привезли в 37-ю, потребовали от всех, как положено, чтобы по форме были. Предлагали баню сразу, чтобы побрились, постриглись – там парикмахер сразу сидит: постригает, бреет. А этот не даётся ни в какую: «Не буду бороду стричь, и всё!». Ну, ему объявили, что будут применять силу. Сказали, что это не наша прихоть, а так положено, чтобы все были одинаково одеты, одинаково пострижены, и есть такие требования приказа, правила. А он: «Я на вас кару небесную пошлю! Если вы мне бороду отстрижёте, вас покарает Бог, на вас гроза с дождём падёт!» Начали ему стричь бороду: наручники одели, два контролера рядом стоят – он сопротивляться не стал, и тут как молния сверкнула, как гром громыхнул! Чистое небо было! Всё было чисто, нормально, а тут как всё пошло громыхать! [смеётся]

Корреспондент: Перестали брить?

Салахов: Да нет, постригли, в форму привели, и он исправно потом ходил. А молва пошла такая, что он кару небесную на работников послал: гром, молнии, и дождь пошёл. Мы все только и успели спрятаться, его – под навес, там стригут, а тут гроза грохочет.

Корреспондент: А почему этих осужденных переселили с Мордовии?

Салахов: Потому что Мордовия близко к столице, и там они пользовались нелегальной связью с иностранными послами, представителями иностранных государств. Там в Мордовии были колонии для иностранцев. И вот они налаживали связь, контакты под предлогом того, чтобы проведать своих подданных (допустим, американцев, или с Канады, с Вьетнама, с Лаоса, с Израиля с других государств), передачу сделать, письма привезти или ещё что-то. Там были резиденты различных ЦРУ и т.д. Они всю информацию передавали в посольство, и посольство уже в Центральное разведывательное управление отправляло. Т.е. всё это было очень доступно. А здесь колонии находились в большом отдалении от центра, от железной дороги не близко, и поэтому каждый новый человек, который приезжал, был заметен. Вот, допустим, когда Марченко сидел, когда Буковский сидел, там ведь очень много приезжало представителей различных посольств, и все пытались как-то подойти ближе. Жители видели, что посторонний человек, и информировали администрацию – принимались меры, на мотоцикле приезжали оперативники, опрашивали.

Корреспондент: Сергей Андреевич Рожков [72-79 гг. начальник оперативного отдела ИТК №36] привёл такой пример, что в 72-м году, когда только пришли эти новые осужденные, они стали вести подкоп из барака, в котором их поселили, а это было бывшее здание ПТУ. Некоторые наши читатели выразили сомнения. На территории 36-й зоны действительно были сооружения бывшей школы или ПТУ?

Салахов: Да, было старое помещение, и там копал один бывший военнослужащий, молодой парень, у меня в отряде был. Он копал подкоп, но он с этим подкопом вышел в воинскую часть [смеётся]. Вернее, он направление выбрал в ту сторону, думая, что там можно выйти, а там как раз огорожено. Там возможности-то не было такой: несколько метров порода может быть песчаной, глина попадается, а потом – болото! Там дальше кругом болото, там затапливает, и его могло придавить и утопить.

Корреспондент: А копал-то он откуда, из какого помещения?

Салахов: Недалеко от ШИЗО был консультационный пункт – вот оттуда он копал. Ну, они работали, и это здание сносили вообще, убирали оттуда – оно не нужно было.

Корреспондент: Т.е. этого здания сейчас и нет, получается, его снесли?

Салахов: Да, его нет. Оно не входило в планы.

Корреспондент: Оно с предыдущей зоны оставалось?

Салахов: Да, с предыдущей. Там многое убирали. Когда я приехал, там ещё остов пилорамы был, брёвна были – и постепенно это всё убирали. Опила там очень много осталось от прежней пилорамы.

Корреспондент: А когда там была пилорама?

Салахов: Ну, когда суд-прокуратура сидели в этой колонии. Когда это была ещё 6-я лесная. До 70-го. Там была пилорама. Она находилась в самом конце, где болото начинается.

Корреспондент:Спасибо, Наиль Соматович, ваш подробный рассказ многое прояснил.

Вели беседу и записали интервью
Павел Гурьянов, Вилисов Сергей,
стенограмма — Олесь Гончар



http://eotperm.ru/?p=917

«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 4 (2)

Работа.

Корреспондент: Как работали, чем занимались заключённые? Что за работа была в лагере?

Ковалёв: У нас лесные колонии, поэтому у нас главным видом производства был лесоповал либо разделка древесины на нижних биржах. Это тяжёлая работа. Лесоповал, когда лагерный пункт только организован, построен, — он близко. А когда проходило 15 лет, то и за 15 километров возили. Да и пешим порядком — колонной — далеко порой ходили.
Однако на лесоповал направляли только тех, кто мог там работать по состоянию здоровья, поэтому переосвидетельствование медицинское проходили дважды в год.

Корреспондент: А заработная плата выплачивалась за работы?

Ковалёв: Конечно.

Корреспондент: А какой был размер заработной платы по отношению к рабочему на воле?

Ковалёв: Заключённые получали 50%, а другие 50% шли на содержание охраны и всё остальное.

Корреспондент: Я так понимаю, и психически для человека это очень вредно — не работать?

Ковалёв: Абсолютно! Вот Мошевская больница. Нигде так не разлагается человек, как от безделья. Согласны? Ещё больше разлагается, если бездельников много. Ещё психологически тяжелее, если это больные туберкулёзом, потому что туберкулёз — это вообще психологически отягощающая вещь. Он создаёт ощущение безнадёжности.

Вы знаете, во-первых, при умелой организации, и соревнование ведь было. Где-то — очень формализовано, а где-то — и очень серьёзно, где продумана была система поощрений, существовали моральные поощрения. Ну, у нас мы этого не могли придумывать, в больнице для осуждённых, но по каким-то конкретным заданиям, скажем, при подготовке к весенне-летнему периоду, из фонда, который мы имели, выдавались продуктовые премии до 20 советских рублей (на 20 рублей можно было полмесяца жить). В целлофан заворачивали, ленточку не жалели, и при всём зале такому-то Иванову-Петрову вручали. Это была единственная ситуация, когда я допускал пожать руку. Ну, это особая ситуация. Для них это много стоило!

Для больных туберкулёзом найти что-то подходящее не так просто. На пилораме работает человека три. В столярной мастерской, допустим — ещё человек десять. Это не решение вопроса. Как работали «изверги-начальники»?

Вот такой был «изверг» Филипп Ильич Воробьёв, легендарная личность. Я горжусь тем, что имел удачу долго с ним работать. Возвращался он как-то из Москвы в одном купе с директором завода «Урал» Даниличевым Геннадием Михайловичем, это пороховой завод. Ну и за рюмкой коньяка в купе они обменивались своими бедами. Директор пожаловался, что получил оборонный заказ — надо немедленно развёртывать производство, а площадей нет, квартир работникам нет, хоть что делай! Говорит, пришлось собрать часть управления завода, вплоть до того, что — такая деталь! — даже начальник архитектурного отдела, главный архитектор завода, катал пеналы за столом, потому что выдавать надо было продукцию в срок, огромное военное производство!

Филипп Ильич, полковник, говорит: «Геннадий Михалыч, тут меня Ковалёв донимает всё с производством. Может, там можно что-нибудь такое сделать?» Через день буквально — звонок мне: «Сейчас мы к тебе приедем». Приезжают. А у нас была промзона — ну что там особенного? Ветхое убожество. Там когда-то было производство мебели, примитивных диванов с такими прямыми спинками. Когда-то, при послевоенном дефиците, они шли потоком, а потом производство ликвидировалось. Пришли два руководителя, а у меня дух перехватило — это ж такая светит удача! А дальше пошла сплошная фантастика.

В чём была соль? Надо было делать пеналы. Пенал — примерно 20 см.длина и диаметром примерно сантиметров 7. Самый настоящий пенал с крышкой, но какая в нём начинка — это я и по сей день не знаю, нас это не касалось. Но в процессе его производства требовалось 14 операций, и для начала надо было 30 человек.

Норму установили — надо набирать, а публика наша уже разленилась. Ну, кое-кто пошёл, а некоторые — ни в какую: «Я больной!» Ты больной, но ты ведь амбулаторный больной, тебе по силам. Мы же вначале проанализировали с медицинских позиций — всё нормально. Я даже жёстко так с некоторыми поговорил. Сформировали бригаду, и она начала работать. Норма для этого изделия была 250 шт. в смену. Через два-три месяца примерно наши хлопцы все нормы нарушили — стали изготавливать по 500, а некоторые даже 900 штук. А нормы-то утверждены.

Дошло до того, что осуждённый получал 540 рублей (вычеты вычетами). Это было ненормальное, противоестественное явление не проверенное практикой. Естественно, нормы были пересмотрены, а в дальнейшем, по мере внедрения некоторых усовершенствований, нормы пересматривались ещё дважды. Первоначальная себестоимость одного пенала была 2руб. 40 коп, а к концу — 1руб. 18 коп. Зарплата стала более разумной — в пределах 300 рублей. И в дальнейшем мы установили такой порядок, что зачисление в пенальную бригаду использовалось как своеобразная, неофициальная, но очень эффективная мера поощрения, которую осуждённые высоко ценили.

Был у меня больной, его прооперировали, убрали правое лёгкое. Он якут. Сидел за убийство жены, но у него было трое детей, и он исправно им помогал. Убийство какое-то такое дурацкое, бытовое. Он напросился работать, без лёгкого. Вызвал его — по заявлению:
— Ты же жалобу завтра напишешь.
— Да нет, начальник, да я, да я, ну, пустите меня, разрешите мне!
И вот он с 72 года (а освободился он в 78-м году) исправно содержал детей, а с собой он увёз 2500 советских рублей. «Москвич» стоил немногим дороже. Это мы так «уничтожали» осуждённых, господа «пилорамщики»!

Деньги почти все учитывались финансовой службой как внебюджетные средства, и больница их почти не видела. Ну, не абсолютно, но в основной массе. Я боюсь сейчас ошибиться, на какую дату бухгалтерия мне суммировала, но мы уже наработали далеко за 6 млн. рублей. Из этого и создавался упомянутый фонд материального поощрения и для сотрудников, и для осуждённых.

Это одна из форм. Причем, это укладывалось во все нормативные положения о «трудовой терапии». Было такое понятие, оно и сейчас есть. На эту тему у меня несколько опубликованных статей. На эту же тему медицинское управление МВД сделало дежурными мои доклады на общесоюзных конференциях в Днепропетровске, в Челябинске, в Новокузнецке. Они раз в 2 года проводились, и я давал весь этот расклад. Этот опыт использовался как учебный материал на кафедре организации здравоохранения Домодедовского института повышения квалификации работников МВД (меня и моего заместителя Б.Г.Антонова приглашали туда для чтения лекций).

А параллельно врачи изучали, как это сказывается на больничных показателях — и, я бы сказал, результат выглядел весьма неплохо! Тут, правда, не отграничишь, что вот этот сдвиг произошёл именно благодаря трудотерапии, а вот это благодаря лекарствам, но общая тенденция была положительной.

Кроме этого, такая же история была с Березниковским калийным комбинатом. Я тоже съездил туда, с директором обговорил: нужны были простые деревянные щиты для вагонов, какие-то там перегородки. Просто — как мычание коровы! Простые доски — знай колоти. Ну, там ещё кое-какую ящичную тару делали. Потом, для совхоза какие-то загородки для телятников — тоже.

Всё это вцелом и дало такой результат: в 11 раз снижение смертности, заболеваемости и т.д. — эти цифры не с потолка взялись.

Теперь трудовую компоненту убрали из деятельности пенитенциарных учреждений — я вообще это отказываюсь понимать. Как можно трудовую составляющую убрать из этого дела? Растить, откармливать бездельников? «Ах, вот, государство его посадило — пусть оно его кормит!» Так это разве только с прикидкой, что я, законодатель, сам там окажусь (чтобы всё-таки лес не валить)! Другой логики никакой невозможно тут усмотреть!

«Сталинские» лагеря…

Корреспондент: Вы, наверное, этого не видели, потому что это не в ваше было время, но про лагеря более раннего времени, «сталинские» лагеря, говорят, что это было нечто ужасное. Те же лагеря были?

Ковалёв: Во-первых, мы работали практически по тем же законам, что и «сталинские» лагеря. А потом, Павел, скажите, а что это такое — «сталинский лагерь»? Я вот грешным делом жизнь прожил, а никак не могу постичь эту словесную формулу. А сегодня какие лагеря?

Корреспондент: Видимо «Путинские», а ещё недавно были «Медведевские».

Ковалёв: Да, а во-вторых, почему не «хрущёвские», не «брежневские»? Да для того, чтобы лишний раз плюнуть на могилу И.В.Сталина. И уж тут эти щелкопёры как только не изощряются: «сталинские репрессии», «сталинские лагеря»!

В принципе, конечно, если взять военные годы — чего ждать? Было гораздо сложнее всё — и лагеря, и вся жизнь. Сложнее и труднее. Я не буду ни утверждать, ни опровергать ничего в отношении беззакония, пыток-распыток. Я просто не вижу в них здравого смысла. Я пытаюсь представить себя в этой роли, зная систему, зная досконально, со всей подноготной — жил этой жизнью — но я никак не могу понять, для чего это надо уважающему себя человеку. А прохвостов ведь так просто на ответственные должности не ставили. Исключения — не в счёт, да и они только подтверждают правило серьёзного отбора кадров.

Ставили всяких: молодых ставили, потому что надо было… Кстати, я больницу принял в возрасте 27-и лет. Но ведь прежде чем назначить, там такое сито проходили! Во-первых, проводилась спецпроверка до седьмого колена, какого ты роду-племени. Во-вторых, ты же живёшь среди людей, значит, соответственно, интересовались мнением партийного актива, профсоюзно-комсомольского, непосредственных товарищей по работе. Могла быть где-то ошибка, если что-то недосмотрели, но как основное правило это отрабатывалось очень неплохо.

Корреспондент: А вот ГУЛАГ — это откуда? Это ведь лагеря НКВД, правильно?

Ковалёв: Да, но только ГУЛАГ, конечно, существовал с момента организации, дай Бог памяти, до 57-го года. Он уже десятки лет как прекратил существование именно как «ГУЛАГ», а систему и до сих пор всё ещё «ГУЛАГом» называют невежды.

… и «концлагеря».

Корреспондент: Больше всего, конечно, возмущает постоянное сравнение наших лагерей с нацистскими концлагерями.

Ковалёв: Это мерзость и подлость. Сии людишки мне напоминают существо, подрывающее корни дуба, не ведая, что на нём растут любимые им жёлуди. Противно расшифровывать столь простые и очевидные истины. У меня всегда в таких случаях появляется нехристианское желание, чтобы те, кто пытаются сравнивать, испытали эти фашистские лагеря.

Корреспондент: Причём они же берут методики и перенимают опыт денацификации Германии, то, что американцы делали с немцами, как обрабатывали сознание: с детства их водили по этим музеям и учили их каяться.

Ковалёв: Да-да, они настолько уже разрушили, попросту говоря, национальный менталитет, что немцы уже сами вряд ли понимают, кто они. Добро бы это делалось с какими-то светлыми целями, но ведь идёт чудовищная спекуляция.

Больница.

Приехал как-то профессор из Англии — это был, наверное, 93 год — мы даже для него сделали шахматную доску, подарили — пусть знает. Я, конечно, ни человека этого не знаю, ни язык — поэтому там была переводчица. Понятия не имею — если он потом где-нибудь писал, то, что писал, но по реакции не похоже было, что он лицемерит. Человек вполне такой, знаете, солидный, что называется, и не исключено, что он не политик.

Ну, покормили мы его, конечно, посидели, поговорили. Я его кое о чём поспрашивал через переводчика. Нормальный, хороший разговор. Причём, мы ничего от него не прятали. Отправили по отделениям. Ну, может быть, в каптёрки не заводили, а так всё, что было — пожалуйста. Он нам много лестного сказал. Я не проглатываю это как устрицу, но всё же.

Cама больница — это бывшее общежитие гидроузла. Там предполагалось строительство гидростанции где-то в конце 30-х. Общежития были построены, 4 корпуса, клуб, столовая, сколько-то домиков. Но хирургия, тем более лёгочная… По большому счёту, если бы кто-то захотел там оперировать, мы бы запретили. Потому что, хоть и сделали всё, покрасили, всё было чисто, но нормативы… Стены не раздвинешь всё же. Для анестезиологов — а я анестезиолог по «узкой» специальности — к концу операции уже бывало тяжеловато. Да и всей хирургической бригаде тоже. Операции же лёгочные — это не аппендэктомия, не 15-20 минут по-быстрому. Когда лёгкое приросло к грудной клетке, и его надо оттуда извлечь, бывало, операция и 5 часов длилась. А это же всё — наркоз.

И вот, ветшает этот корпус — я ставлю вопрос о строительстве. Ну, а у полковника Сныцерева, нового начальника управления, был такой стиль: «предлагаешь — делай». Не так, что «ты мне предлагаешь — я буду делать», а «предлагаешь — делай».
— Т.е. я могу начинать?
— Делай!
— А какой-то документ будет — как, что?
— Документы тебе найдём.

А ведь это же не барак построить. Это же редкий, по-своему уникальный момент — построить типовой, нормальный, или если не типовой, то максимально приспособленный корпус. Мы дали свои условия, свою заявку — и нам сделали оригинальный, индивидуальный проект. К нему я присоединил ещё штабные помещения. И за 3 года, по-моему, мы своими силами его построили. Построили с учётом даже маленького женского отделения для 28-й колонии в Березниках — их оперировать негде, кроме как у нас. Сколько-то женщин прооперировали, но это оказалось слишком хлопотно. В мужской зоне, хоть там и замки, но… не оправдало это себя.

Палаты сделали, пищеблок, операционную — дай Бог каждой больнице иметь такое. Теперь отделение так и работает, но как-то мало желающих трудиться. Уклад сменился. Я уже не могу судить — знаю только, что активность снизилась. Хотя начальник, Брежнев К.Н., ещё работает — тот самый, который с 75-го года работал со мной. На пенсии, но работает. Мы поддерживаем контакты, планов у него — громадьё. Только бы не мешали…

Но условия там! Если б кто приехал, посмотрел и ещё с Соликамским диспансером сравнил, то я ещё не знаю, в чью пользу было бы сравнение. Это тоже форма «издевательства» и «распространения туберкулёза» по Абрамкину, по Соколовой, кто там ещё?

Корреспондент: Имя им легион.

Ковалёв: Да. Имя им легион. Паразитирование — лёгкий способ существования.

Корреспондент: Спасибо, Владислав Максимович, ваши знания – это неоценимый вклад в дело очищения нашей истории от груд лжи, нагроможденных за последние 25 лет. Ну а мы будем доводить эту информацию до граждан страны и продолжим это делать в ближайших выпусках цикла интервью «Пермь-36. Правда и ложь», следующее их которых выйдет уже через 2 дня.


http://eotperm.ru/?p=725

«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 4.

«На баррикады, уважаемые!»

Тот же Абрамкин, боюсь ошибиться, но, по-моему, на 13 ноября 93-го года через газеты «Московский комсомолец» и «Комсомольскую правду» назначил день массовых выступлений осуждённых («заключенными» официально не называли). И это публиковалось, а газеты ж выписывали!

А что такое массовые выступления осуждённых, я могу в двух словах сказать. В 15-й колонии в Соликамске (это был, наверное, 79-й год) взбунтовалась зона. Виновато, кончено, руководство — оно не может не быть виновато, раз допустили такое ЧП. Давали кое-какие послабления (например, кино сверх положенного), незаконные, непредусмотренные, особенно хорошо работающим, в том числе бригадирам. Но аппетиты растут — надо же когда-то и остановиться. Недальновидные руководители (в частности, начальник В.Дерош) попытались вепнуть ситуацию к законной норме, но — увы!! Джина из кувшина выпустили. А те — привыкли! И тут, действительно — было достаточно спички. Кто инициаторы, понятно. Они заваривали кашу. Но в этот водоворот вовлекали совершенно невинных, а те не могли не участвовать, потому что их уже буквально под ножом гнали на это дело. Воспользовавшись разбушевавшейся и вышедшей из-под контроля стихией, наиболее злостная «отрицаловка» вырезала актив самодеятельных организаций. Ситуацию смог взять под контроль полковник Воробьёв: там даже один или два танка были задействованы: проломили зону, а также оружие — на поражение. Да, там были и убитые. Немного, но были.

Так из-за того, что происходило в Соликамске, и Москва на ушах стояла, и Пермь на ушах стояла — а ведь это только одна зона! И где была власть в 93-м году, и власть ли это, если она не могла понимать элементарной вещи, что такое призывы к массовым выступлениям в один день! Вот таков стиль деятельности так называемых «правозащитников», а фактически — злобных и безответственных провокаторов.

Ну и потом, когда началась так называемая «перестройка», с чего начали? Начали громить армию, громить МВД, громить КГБ — основные т.н. силовые структуры. Ведь дошло до того, что приезжает из отпуска офицер, из моих подчинённых, и говорит: «Кроме как на работу, я форму уже не надеваю. Ладно, у нас тут лесной посёлок, а в городе не появляюсь». Во Владивостоке тогда убили прапорщика, просто увидев на улице в форме, потому что психоз раздувался. Если мне память не изменяет, в Урюпинске, Волгоградской области, тоже какое-то такое убийство было. В общем, масса прошла таких случаев. В Намангане шестерых наших солдат сожгли.

И пошло это поветрие — брать заложников. То тут, то там — десятки были фактов. До этого за три десятка лет мы почти не знали таких моментов, а тут — пошло, словно с цепи сорвались. И у нас в больнице некий Жабин 15 января 94-го года склонил к этому преступлению ещё одного, молодого парнишку, и захватили троих медсестёр. Тех медсестёр, которые буквально выходили его, поступившего с тяжёлым, распространённым свежим процессом. А ведь на тот момент, между прочим, у «кровожадных» офицеров даже оружия не было. Табельные пистолеты были только у меня как начальника, у оперативного работника и заместителя по режиму — всё! И даже в тот момент, когда надо было действовать без промедления, оружие хранилось в роте охраны — пришлось послать офицера, чтобы он там его получил, и вести переговоры.

А ситуация… И сейчас вспоминать муторно. Вот дверь. Я стою с пистолетом перед дверью. За ней — этот захватчик заложников, и там же одна из медсестёр, он держит её перед собой. Действовать практически нельзя. Вообще-то — есть все основания, чтобы применить оружие, но, во-первых, это даже чисто психологически не так просто делать, правильно? Во-вторых, могла пострадать медсестра. Ну, чуть позже, в ходе переговоров, три офицера улучили момент, отвлекли внимание, сдёрнули крючок — ворвались и, в общем, освободили их. Между прочим, оружием послужило обыкновенное дровяное полено! Так вот ещё скажу — да, негодяям добавили срок, но кто-то их хоть пальцем тронул? И ведь эмоции могли сработать, но, Павел, не в моём присутствии — это знал каждый сотрудник. Не могло это быть и в присутствии, допустим, лесного полковника Н.П.Киселёва, которого я хорошо знал, да и многих других моих сослуживцев.

Вот тогда, у меня появились такие, знаете, мысли… Всю жизнь я отдал этому делу, и мне есть чем отчитаться. Причём, я это говорю с ретроспективным взглядом на конкретные результаты. Ведь получалось так, что мне, кадровому офицеру, сотруднику необходимейшей государственной службы, надо было как-то своим детям объяснять, что мы все не «чудовища»? Тогда я написал вначале большую статью «Проблемы и тревоги» — о том, что думает и чем живёт офицер пенитенциарной системы. Но её не опубликовали даже в нашем ведомственном журнале «Преступление и наказание», хотя вначале она была горячо одобрена (у меня сохранился этот редакционный отзыв). А потом — книгу «Душой и сердцем», которую удалось издать с помощью управления. Делал это для того, чтобы человек, которому этот материал попадёт, хотя бы задумался, а не просто слепо верил клееветникам-пустозвонам, безнаказанно резвящимся потому, что это модно, это хорошо оплачивается. К сожалению, такие книжки, как моя, не оплачиваются — они не выгодны. В этой книжке — просто взгляд рядового сотрудника изнутри. Конкретные факты.

Компания по дискредитации, конечно, будет нарастать, это понятно. Уязвимые точки в этой службе есть всегда, в любой стране, и их просто не может не быть, потому что речь идет о социальной патологии, и не только социальной — здесь какую сторону жизни ни возьми, всё ненормально: и психология контингента отягощённая, и условия некомфортные, и защищать эту систему некому — её предательски делают боксёрской грушей всегда, когда это выгодно политическим спекулянтам.

Найти дохляка!

Корреспондент: Скажите, как был устроен быт лагеря, питание — за это цепляются. Говорят, питания никакого, люди сами себя съедают на таком питании и т.д. Насколько это соответствует действительности, как вы видели всю эту ситуацию?

Ковалёв: Когда я приехал на ту самую Першу, «тюрьму в тюрьме», в мои обязанности входило снимать пробу на основном пищеблоке, на небольшой кухне для бесконвойных и во взводной столовой. Там ведь что надо? Ложкой с черпака снял пробу — в баночку, в ящик, под замок. На случай отравления, чтоб была возможность, при необходимости, взять на исследование (хотя это, честно говоря, малонадёжный способ).

Так вот, на кухне, конечно, деликатесов не было, но первое блюдо было всегда: хоть щи, хоть суп, приправленный так или сяк, с поджаренным лучком — ароматы вполне влекущие к себе. Каши была, картофельное пюре. Жареная рыба — в то время вымоченная треска.

Мясная тушёнка, говяжья. Ну, о свиной и речи нет — всегда была дефицитом, и в магазине её было непросто взять. Так уж сложилось. Но попробуй не дать это контингенту зоны, если нет свежего мяса! Поэтому на складе всегда хранился неприкосновенный запас — до особого распоряжения. Что бы там ни было, но, если сегодня полагается по меню… А меню тоже не произвольное, оно же составляется, исходя из всех норм, и, поскольку оно утверждено и вывешено, то каждый заключённый своё право знает. А отступление, невыполнение — это ведь для каких жалоб повод! Поэтому тут был железный закон, писаный и неписаный: вынь да положи!

Взять хлеб. Поскольку основная масса всё же работала, осуществляла физические работы, поэтому лишнего хлеба не было, и на хлеб играли в карты. Это было. Но вот чтобы истощение по причине недоедания, чтобы я хоть одного за три года полечил или подержал в стационаре — увы, такого сказать не могу.

Корреспондент: А в Перми-36 потрясающе. Там сделан музей ГУЛАГа и репрессий. И там такая экспозиция: нарисованы картинки, карандашом, акварелью. На них люди-скелеты. Ну, «Бухенвальд»! А рядом фотографии с различных лагерей (с Перми-36 они не нашли) — обычные нормальные люди.




Таким показано состояние заключённых в музее Пермь-36

Ковалёв: Было ещё курьёзнее! В 86 или 87 году в Соликамске, на базе управления, снимался художественный фильм — пакостный, в «перестроечном» духе. Мой друг, который сейчас живёт в Перми, тоже пенсионер, номинально значился консультантом по этому фильму, хотя в этом деле не участвовал. Ну, там тоже «уголовщина» какая-то. У главного персонажа какой-то родственник оказался в Мошевской больнице, и он приехал по записке начальника управления. И по сюжету надо было показать вот эту «гадость», что там «заморённые» и «обиженные» со всех сторон. Так ведь не смогли же найти ни одного по всем лесным колониям управления! Вот такой курьёз — мы потом смеялись, хохотали над таким своеобразным дефицитом. Потом, говорят, генерал звонил лесным начальникам: «Ты что, не можешь найти ни одного дохляка что ли?.. Да как «нету»?»

На особо тяжёлых работах: на погрузке, на прямом лесоповале существовал ещё дополнительный паёк. Существенная добавка была. Стационарные нормы и амбулаторное питание — это у меня был очень сильный рычаг, присущий медикам. Даже начальник не мог поставить на это питание, не было у него права. А я мог поставить. Желающих, естественно, всегда было больше, чем предусмотренный процент от списочного состава, но те, кто нуждался, с учётом разумного чередования, такое питание получали.


Часть 4.
Тюремная больница в СССР и
другие “гримасы тоталитаризма”
(интервью второе)

Мы продолжаем нашу беседу с Ковалёвым Владиславом Максимовичем — бывшим начальником Мошевской межобластной туберкулезной больницы для осужденных, находившейся в ведении Усольского управления лагерей, заслуженным врачом России, полковником внутренней службы в отставке. Владислав Максимович хоть и не работал в 36-ой колонии, ныне превращённой в музей политических репрессий, как Терентьев А.А. или Рыжков С.А., но поскольку «основной «несущий» каркас условий содержания был один на всех», его слова также очень важны для восстановления истинной картины условий содержания заключённых (в том числе и «политических») в местах лишения свободы времён СССР.








Ковалёв Владислав Максимович — бывший начальник Мошевской туберкулезной больницы для осужденных, входившей в состав Усольского управления лагерей, заслуженный врач России, полковник внутренней службы в отставке

«Политические» и уголовные

Корреспондент: Владиславом Максимович, в вашем лагере были в основном заключённые по уголовным статьям или были, что называется, «политические»?

Ковалёв: Мы, когда выписывали из больницы на амбулаторное лечение, то этапы уходили в Красноярск, Соль-Илецк в Оренбургской области, в Карелию, в Новосибирск, а потом, при обострениях, люди нередко возвращались. И вот, вернулся один из осужденных, который, прямо скажем, был агентом оперативной службы, и с ним кого-то везли из Западной Украины — фамилию я не знаю — в эту самую 36-ю колонию. И тот, кого везли, передал этому человеку — он давно уже умер — письмо на волю. Написано оно было на полтора тетрадных листа — и настолько плотно, что там и по-русски я вряд ли понял бы, а написано было по-украински. Ну, письмо, насколько я понял, передав в оперативный отдел, представляло интерес — он там какие-то свои руководящие указания кому-то давал. Других контактов именно с этой колонией у меня не было.

Я вот, что скажу. С 56-го по 95-й (когда я ушёл на пенсию), кроме этого письма, которое мне передал спутник того западно-украинского националиста, ни одного «политического» я в глаза не видел, ни одного!

Двух эсэсовцев я знал. На Перше — Эвальд Пентер (эстонец), с ампутированной по локоть рукой (кличка — «Клешня») Что у него там было в прошлом, Бог отступился, но сел-то он по уголовной статье, 59-3 (разбой). А до этого он был одним из «лесных братьев». В личном деле хранилась его фотография — со «шмайссером» в поднятой руке, а нога поставлена на что-то тёмное, похожее на человеческое тело. Второй — некий тщедушный Крауз — погиб в серьёзной заварухе. Тоже пытались поднять зону, побег готовили — налетел на пулю. Тот — тоже эстонец, тоже эсэсовец и тоже по уголовной статье. А вот так, чтобы за какие-то выступления или, я не знаю, за что там «политические» сидят, за какие заговоры — ни одного не видел. Не довелось.

Я как-то ехал в поезде в купе с одним из офицеров 36-й колонии, капитаном, кажется. Так он в разговоре произнёс так, со стоном: «Хоть бы куда-нибудь перевестись!» — потому что они (преследуемые «страдальцы») буквально издеваются, вот этими придирками, провокациями, чтобы вынудить на малейшее отступление, а потом использовать это и заваривать кашу в свою пользу. На тот момент, когда мы ехали, у них, с его слов, содержалось всего 17 человек. Там в разное время, видимо, по-разному было наполнение ИТК.

Жалобы.

Было, дай Бог памяти, два Указа Президиума Верховного Совета. Первый, по-моему, от 67-го года, а второй — от апреля 68-го года. И по нашему Усольскому управлению (я подчеркиваю, это было крупное управление) на основании этих указов был издан приказ от 16-го августа 69-го года — с утверждением подробнейшей инструкции о порядке рассмотрения и всей дальнейшей работы по письмам, жалобам и заявлениям. Знаете, почему я дату помню? Потому что это был очень неудобный приказ, т.к. по нему надо было отчитываться буквально за всё. В каждом отделении на стенке висит ящик с прорезью, и туда бросают, кто что хочет — любые писульки. Кто-то запечатает в конверте, кто-то — так. Утром каждого рабочего дня секретарь начальника лично, в сопровождении контролёра, идёт и занимается выемкой всех этих бумажек.

Это самая противная пачка, которая ложилась мне на стол каждый день, и каждый день я должен был потратить от получаса до полутора часов на то, чтобы всё прочитать и расписать. А требование было таково, что секретарь, получив, должна была зарегистрировать каждую бумажку: номерок поставить. И всё — это уже бумага, которая существует в мире. Приказать ей не делать этого — я же не самоубийца, чтоб давать такой безотбойный козырь кому бы то ни было! Не только я, а любой начальник, имеющий голову. Далее, это всё расписывается и тут же идет по службам.

Некоторые «авторы» просто буквально издевались, хотя приходилось потом жёстко с ними разговаривать. Один, фамилию точно не помню сейчас, написал: «Директору Пермской областной центральной сберегательной кассы. От осужденного такого-то. В таком-то году я положил в вашу сберкассу рубль. Так вот, прошу сообщить, сколько процентов набежало» (а там 8-10 лет). И вот, лежит передо мной эта бумага. С номером. У нас повседневной практикой наладился такой механизм, что со всеми такими вопросами, и с разбором нарушителей два раза в неделю я со службами, с офицерами, проводил вечерний «приём». Вот вызываю его:
— Писал такую?
— Да, а чё, не имею права?
— Нет, имеешь право. У тебя совесть есть? Вот ты сейчас будешь отнимать у занятых людей время своим неумным капризом…
А потом оказывается, они там поспорили между собой, и вот он пишет! Опять же, о таком никто из «правозащитников» не будет рассказывать, ведь это против них работает.

Из Новокузнецкой колонии осужденный особого режима, «полосатый», написал, я не знаю сколько, жалоб — разыскивал 24 копейки, которые у него якобы должны быть на лицевом счёте! Просто издевался вот таким образом. Начальник управления уже на совещании говорит: «Да дайте вы ему эти 24 копейки!», — а я позволил себе не согласиться. Я считаю, что потакать не следует.

В 68-м году была такая ситуация. Один осуждённый (Куропаткин, по-моему) написал жалобу на тетрадном листке, примерно 2/3 странички. Написал там что-то про крыс, что где-то крысы бегают, и что-то ещё — я сейчас уже детально не помню. И этот листок попал лично министру Н.А.Щёлокову! Он начертал на этом заявлении: «Я думаю, что так оно и есть», — и направил в больницу сотрудника — подполковника Ю.М. Черкинского и врача Центрального госпиталя МВД Е.П.Сидорову. Те приехали, проверили. По медицинской службе претензий не было. Ну и так, вроде, особых претензий они не высказали — расстались нормально. Но к ним не очень внимательно отнеслись в управлении — там они усмотрели пренебрежение к себе и взяли потом их в серьёзный оборот. Да так, что потом вытащили на коллегию МВД СССР 6 человек.








Н.А.Щёлоков — министр МВД СССР 1968-1982

Коллегия МВД — это серьёзная штука. Эта жалоба сама по себе — мелочь. Крысы есть крысы — где они появятся и когда, неизвестно, тем более там, где существуют какие-то ящики, отбросы. Они же не стучат в дверь. Но в ходе обсуждения выявилась несуразность существовавшей структуры — не то колонии, не то больницы. В итоге — реорганизация всего подразделения. Больницу делают самостоятельным ИТУ. С этого момента и моя сфера расширилась в том смысле, что пришлось уже отвечать и за медицинскую, и за режимную, и за воспитательную, и за хозяйственную, и за строительную области — за всё.

Замечу попутно: министр внутренних дел Н.А.Щёлоков — это был сильнейший министр. И он много сделал для всех сторон деятельности МВД. Столько никем не было сделано ни до него, ни после. А то, что на него подлейшим образом навешали в межведомственной усобице — в сравнении с нынешней действительностью — меньше, чем детские шалости.

Так что в буднях пенитенциарной системы, именно как системы, конечно, были срывы, ошибки были, нарушения были, потому что живые люди всюду, но в целом всё, что там несут эта Соколова, Соловей и другие — ахинея. Вся организаторская, управленческая деятельность пенитенциарных структур была направлена именно на совершенствование деятельности ИТУ и устранение недостатков, причём с постоянным контролем исполнения. А не на личное обогащение высоких и низких чинов противоправными способами.

А вот Ольге Волгиной передайте от меня привет. Молодец она. При этой нынешней агрессивной волчьей своре, это — отважный человек. Молодец, что бросила такой вызов.

Быт.

Корреспондент: Как жили заключённые? Что представлял из себя барак, в котором они жили? Где спали?

Ковалёв: Классический барак лагпункта Перша (они практически все были такие) имел вход с боковых сторон, налево и направо — небольшие секции при двухъярусных нарах, пока кроватей не было… Нары — это ж не от жестокости, а от нехватки — война была, было не до кроватей. Потом, конечно, их заменили кроватями. Примерно на 24 человека в одну и в другую сторону, либо какое-то служебное помещение — нарядная, допустим. Прямо — двери в большую секцию, примерно на 60 человек. Стоял бачок с водой. Отопление было печное, естественно. Закуток для дров и уборочного инвентаря.

Три раза в неделю я делал санитарный обход. В большой секции было четыре поддерживающих стояка по центру. На одном из них на гвоздике висела сдвоенная тетрадь для записей о санитарном состоянии. Я отмечал в ней — ставил оценку, а дневальный потом в зависимости от оценки либо стоял на ковре и отвечал, почему плохо работает, либо, при повторяющихся положительных оценках, получал поощрения.

Кино демонстрировалось в зале столовой — регулярно. Три раза в месяц, а документальные ленты — неограниченно.

«Форма 20».

Теперь, банно-прачечный блок. При бане — обязательно дезкамера, прожарка, потому что был такой бич — вшивость, «форма 20». За это взыскивали очень строго. Приедет комиссия какая-то, подходят: «Сними рубашку!» Проверяли по швам. Если находили вшей, было очень нехорошее настроение после этого. И надо было объясняться и мне как медицинскому «глазу», и начальнику отряда, и руководству.

Я при проверках обычно выборочно проверял — одного, другого, пятого — тут они подчинялись без вопросов. Но были и неаккуратные, неопрятные — эти просто убегали. За полы же его не будешь хватать: ушёл — и ушёл. А вот когда прибывала комиссия, бывало и такое, что начинали рассказывать: «Вот, нас тут держат!..» — в таком духе.

У них был ещё такой способ сводить счёты с начальниками: в спичечную коробочку набирали вшей, а потом вытряхивали на себя при проверке. Но потом на одном из совещаний — по моей информации — было решено: объявить всем и предупредить, что баня работает, прожарка подготовлена, и тот, кто после всего этого делает из себя питомник для создания сыпнотифозной опасности, будет отвечать. Сработало очень эффективно.

Я никогда не курил, но бывало, что покупал «Беломор». Не то чтобы каждый раз, но объявлял иногда так: «Тому, кто мне принесёт вошь — пачка «Беломора»!» И чаще всего уходил с пачкой к себе в кабинет.

Где хотели, там можно было с этим справляться. Сложнее на этапах, потому что пересылки — один побывал, другой — это всегда непростое дело.

Самодеятельность.

И на Перше, и даже в больнице была — с поправкой на специфику — очень неплохая самодеятельность! Со своими особенностями, но всё же… Заведомую лагерную тягомотину просто не пропускали политработники, поэтому, если в репертуар включали песни, то вполне лирические — сколько угодно.

Спектакли довольно-таки интересные были. По сюжету какой-то пьесы, помнится, должен был действовать подполковник. Это же его надо одевать! И вот тут маленький штрих. Казалось бы, ну что особенного — прицепили погоны на полчаса, сыграл — и ушёл. Нет, это стало проблемой — не могут погоны лежать на их плечах. Форму — любой может носить. Погоны — святое. Ну, мастера сделали из фанерок, раскрасили — не отличишь. Ну что ж, бутафория и есть бутафория — ничего такого. А чтобы истинные погоны — нет!

Внутрилагерная жизнь таких обкатывала и проявляла! Допустим, тех же юмористов. Бывшие карманники выступали со всякими фокусами — тоже интересно было.

Между прочим, практиковались и концерты, в поселковом клубе на Перше. Во-первых, это было сильнейшим эмоциональным рычагом для них. Выйти, выступить перед сотрудниками — это котировалось у них очень высоко. Как было этот рычаг не использовать? Но тут другой вопрос: а могло ли подобное быть при враждебно-ненавистнических взаимоотношениях, как их изображают «правозащитники»?

Вот, они готовят концерт. Потом — я уже примерно знаю, когда — обращаются: «Мы бы хотели выступить, перед сотрудниками, можно?» Я, как правило (люди ж всё время менялись), говорил: «Ну, не знаю, посоветуемся с сотрудниками». Я действительно советовался, У нас по понедельникам был общий, так сказать, «час информации»: там она доводилась и политическая, и служебная. «Товарищи, наши подопечные желают дать нам концерт. Принимаем, или не принимаем?» — обычно без особого энтузиазма, но давали согласие. У заключённых это был день счастья! Потому что сотрудницы — женщины же в основном! А что это такое, когда он сидит в мужской зоне 5, 7, 8 лет, и тут он как-то покажет себя хоть чуть-чуть: не каким-то захлюпанным больным, а что-то иное явит миру.

Ну, и как тут с «пытками», спросить бы Абрамкина? Мы вот с этими женщинами, выполняя «директиву» государства, обсуждали проблему, как побольше заразить туберкулёзом, а? Нет у нас своего Абрамкина пермского, а то задать бы этот вопрос.


http://eotperm.ru/?p=725

«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 3.

Часть 3.
Тюремная больница в СССР и
другие “гримасы тоталитаризма”
(интервью первое)

Мы продолжаем знакомить читателей с воспоминания сотрудников исправительно-трудовых колоний. В предыдущих интервью мы беседовали с бывшими сотрудниками колонии №36, ныне превращённой в «музей политических репрессий Пермь-36», Терентьевым Анатолием Алексеевичем, полковником МВД в отставке, который с 1972 по 1975гг. был куратором исправительной трудовой колонии №36 по линии МВД и с Рыжковым Сергеем Андреевичем, с 1972 по 1979 гг. бывшим начальником оперативного отдела исправительной трудовой колонии №36.

По их свидетельствам, картина того, что в этой колонии «в годы советской власти содержались в тяжелейших условиях, страдали и погибали диссиденты, инакомыслящие, активные борцы за права человека в Советском Союзе, противники коммунистического режима, поборники национальной независимости порабощенных народов — политики, общественные деятели, писатели, ученые — люди, чьи идеи и усилия способствовали крушению человеконенавистнического режима» (как утверждает сайт организации) мягко говоря, не соответствует действительности. Контингент заключённых, по словам офицеров, составляли бойцы дивизий СС — «Ваффен СС», «Мёртвая Голова», «Галичина», бандеровцы, власовцы, а также разоблачённые шпионы и военные преступники. Режим содержания, вопреки утверждениям сотрудников музея Пермь-36, также не являлся античеловеческим, а напротив — стимулировал уголовников, сидевших в обычных зонах объявлять себя фашистами-антисоветчками, с тем, чтобы таким способом оказаться в этой «политической» колонии.

Приводимые в музее случаи систематического издевательства над заключёнными наши собеседники назвали бредом. Но, может быть, действительно 36-ая колония была мягче, и там не нарушался режим? Может быть, в других колониях было по-другому? Как вообще был устроен быт и порядок в колониях? С целью получить ответы на эти вопросы мы встретились с Ковалёвым Владиславом Максимовичем — бывшим начальником Мошевской межобластной туберкулезной больницы для осужденных, находившейся в ведении Усольского управления лагерей, заслуженным врачом России, полковником внутренней службы в отставке.








Ковалёв Владислав Максимович — бывший начальник Мошевской туберкулезной больницы для осужденных, входившей в состав Усольского управления лагерей, заслуженный врач России, полковник внутренней службы в отставке

Корреспондент: Владислав Максимович, расскажите о вашем отношении к теме репрессий, возможно, специально организованных страданиях заключенных как в колонии-36, так и в колониях, где вы работали?

Ковалёв: Эта спекулятивная тема так называемых репрессий обыгрывается со всех сторон, и трудно сказать, какая, кому и кем отведена роль и сколько она стоит в денежном выражении, потому что явно очернительские заказы очевидны. Пожалуй, деятельность ни одного государственного ведомства не была регламентирована нормативными документами столь подробно, как вся внутренняя жизнь советской пенитенциарной (или, как сейчас говорят — уголовно-исполнительной) системы. И действие этих документов распространялось на все без исключения исправительно-трудовые учреждения. Для ИТК-36 могли быть разработаны, конечно, и определённые дополнительные инструкции (что вполне естественно), но основной «несущий» каркас условий содержания был один на всех.

Корреспондент: Расскажете, пожалуйста, где и в какие годы вы работали?

Ковалёв: Это мне легче всего рассказать. В 56-м году я закончил 4-годичное Могилёвское медицинское училище, было мне 17 лет. Это была послевоенная Белоруссия. И вот из МВД — из каких структур, я точно не знаю — приехал сотрудник набирать молодых специалистов. Таким образом, я, в числе группы из 14-и выпускников, попал в Усольское управление.

Я попал на спецстрогий режим (пос. Перша Красновишерского района) с такой неблагозвучной характеристикой — «сучий». Спецстрогий — это, так сказать, «тюрьма в тюрьме» — для злостных нарушителей установленного режима, куда водворялись подобные нарушители из всех иных лагпунктов по специальному (персональному) постановлению руководства этого управления. Нарушившие воровской «закон» в уголовном обиходе назывались «суками» — это слово даже употреблялось в служебных документах в отдельных ситуациях (только бралось в кавычки).

В 58-м году, когда готовился новый уголовный кодекс, Перша была выбрана местом объединения всех враждующих преступных группировок. Кроме «воров в законе», все остальные группировки («польские воры», «ножовщики», «красные пояса», «мы на льдине», «махновцы» — их тьма была), ну и основная масса, т.н. «ссученные», были собраны на этом лагпункте Перша.

Жизнь тогда была такая: если пришли два этапа извне — скажем, один из «воровской» зоны, а другой, допустим, с «сучьей» — то, как правило, кончалось это столкновениями на ножах, и тот или иной, с той или иной стороны, мчался под защиту автоматов — в запретную зону или на КПП, на вахту — спасаться (если, конечно, успевал.. Это создавало огромные трудности, потому что нельзя было свободно перевозить заключённых, исходя из каких-то разумных требований, а служба была вынуждена подчиняться этим воровским, уголовным «законам».

И в 58-м году эта работа по объединению группировок была проведена на Перше. Результат: ни одного трупа! А это была такая работа по сложности! Незнакомому с этой закрытой стороной социального бытия представить себе невозможно. Не хочется преувеличивать, но не было такого часа — ни днём, ни ночью! — ни такого дня на протяжении более трёх месяцев, чтобы мы, сотрудники (у меня-то была медицинская сфера, но я тоже офицер) не находились под этим «дамокловым мечом». Каждому офицеру приходилось решать многие не только профессиональные вопросы, но и те, которые диктовала крайне обострившаяся оперативная обстановка. Но не только ни одного убийства не было допущено, а даже схватки, которая бы закончилась кровью, пусть и без смертельного исхода. Хотя до этого бывали серьёзные преступления. Я не слышал, чтобы кто-то из «правозащитников» где-то эту тему затрагивал. Спекулировать не на чем!

Люди.

Несмотря на то, что в 58-м году сотрудников с высшим образованием практически не было, весь внутренний уклад, весь настрой был настолько патриотичный, было настолько ответственное отношение к своему делу, что, когда я читаю или слушаю ту ахинею, которую несут политспекулянты, у меня уже и возмущения нет.

Во-первых, исправительно-трудовая система после Войны была очень сильно укреплена фронтовиками. Я приехал через 11 лет после Победы — в самой силе были молодые мужчины и даже парни, которые прошли Войну. И вот их выставляют чуть ли не супер-монстрами. На этой Перше начальником был старший лейтенант Журавлёв Виктор Михайлович, в Войну — командир взвода разведки, и его, значит, надо представлять неким «чудовищем»?! Начальник управления с 61-го по 80-й год, полковник Воробьёв Филипп Ильич, приехал, по-моему, тоже старшим лейтенантом в 45-м году. Он был командиром разведроты в Войну. Начальник отдела управления старший лейтенант Леонов Фёдор Владимирович — в прошлом морской десантник — без левого предплечья (с протезом). Капитан Звягинцев в 14-м лаготделении — танкист с обожжённым лицом, в 9-м лаготделении (Чепец) служил в звании капитана Герой Советского Союза (к сожалению, фамилию не помню — лично знаком с ним не был). Начальником спецчасти 14-го отделения Усольского управления, был капитан Матушкин Василий Иванович, с ампутированной в боевых условиях ногой. И это всё «монстры», «чудовища», которые с утра до вечера только и думали, как кого щипнуть, как кого ударить, как кого отравить! Этого по определению не могло быть! Это люди совершенно другого склада. Понимаете, людям — то есть зарвавшимся клеветникам — уже просто отказывает элементарный здравый смысл.

И вот теперь возьмём нашу больницу. Почему о ней есть смысл говорить? Это одна система, и она работала по общим для всех ведомственным приказам и одним законам. В какой бы сфере не оказывался сотрудник, он действовал по одним и тем же приказам, и прокуратура проверяла по этим же приказам и, если требовалось вмешательство, значит вмешивалась, причём, довольно жёстко. Поэтому, когда рассказывают про «издевательства» и Бог знает какие чудеса, как я могу поверить, если я когда-то подписал приказ о предании суду чести начсостава одного капитана (фамилию называть не буду — он сейчас на пенсии и там, в посёлке, живёт) за то, что он матом выразился в разговоре с осуждённым, не заметив моего присутствия неподалёку.. И когда этот капитан стоял перед коллективом, у него пот со щёк капал. А мне хотят доказать, что эти офицеры «монстры» и «мучители»!

Один младший лейтенант в 73-м году — молодой ещё был, 21 год, после армии — соблазнился изъятой банкой редкого тогда растворимого кофе. Вот, изъяли (т.к. кофе не полагался по существовавшим правилам внутреннего распорядка), я не помню, из посылки или на свидании, и он её унёс домой. Так я уверен, что он и сейчас помнит эту злополучную банку (он сейчас живёт в Кунгуре), потому что тоже был суд чести, и состоялся такой суд, что врагу не пожелаешь!

Были моменты передачи чая, допустим, надзирателями. Но всё это жёстко пресекалось.

А так, существовало понятие — «нарушение социалистической законности». И такого заключения при любых проверках (особенно жалоб) поистине боялись как огня. Потому что за этим следовал немедленный приказ, чаще всего весьма сурового содержания. А ведь это очень растяжимое понятие. Это буквально в диапазоне от того, что кто-то кого-то оскорбил, и до каких-то лишений, скажем, наказания ни за что. И чтобы адекватно мыслящий начальник в наше время просто посадил кого-то по своей прихоти — без вины — это такая басня, это просто такая степень неприличия!

А у вас, может быть, возникает вопрос, какое возможно наказание в больнице? Увы — никуда не денешься, это малоприятная специфика. Напомню, что медицинский коллектив, работавший среди сотен больных, был преимущественно женским. И в его истории — в 50-е годы — были два факта изнасилования. Кроме того, врач Теплоухова и одна медсестра (фамилию не помню — случаи имели место задолго до меня) лишились по одному глазу, став жертвами нападения больных. И в больнице тоже законом был предусмотрен штрафной изолятор, потому что без него просто не может существовать эта среда. Тут интересен такой штрих. К моменту, когда больница получила статус самостоятельного ИТУ (с 1 января 1969 г.), существовали палаты-изоляторы, куда нарушители переводились на неопределённый срок — до осознания своего неадекватного поведения, при этом условия их содержания от остальной массы отличались только замком на дверях, а питание, прогулки, не говоря уж о лечении, ничем не отличались. Но уже первая прокурорская проверка деятельности больницы в этом новом статусе закончилась предписанием немедленно организовать штрафной изолятор. Причиной этому послужили три допущенных больными преступления за проверяемый период — четыре месяца 1969 года.

Так вот, чтобы просто взять и посадить осуждённого на 15 суток без вины — у меня сознание отказывается это принимать! Может ли быть ошибка? Ошибка может быть: если недобросовестно подготовлены материалы, или, как модно говорить, начальника «подставили». Да, подставить могут, конечно. Но, если начальника подставили один раз, то тот, кто это сделал, будет очень бледно выглядеть, потому что никто не любит, когда его подставляют, какими бы причинами это ни объяснялось.

Почему ещё не могло быть этих диких «фактов», на которые ссылается большинство любителей эпатирующих опусов на столь благодатной ниве, причём всё это обычно выражается общими словами: «издевательства», «пытки» и так далее? Становой хребет каждого коллектива исправительно-трудового учреждения того времени — это три организации: партийная, профсоюзная и комсомольская (я опять говорю о своей больнице, но, подчеркиваю, она работала абсолютно по тем же законам, что и все остальные ИТУ). Это настолько сильная система защиты законности, что её просто трудно пробить.

Вот, допустим, начальник решил что-то сильно нарушить. Ну, распоясался, начал сажать налево и направо. Это же рикошетом будет бить по коллективу! Это же будет озлоблять осуждённых и таким образом ставить под удар каждого сотрудника. Да, кто-то под давлением начальника может сломаться, но коллектив, как правило, не сломается, и очень скоро такого начальника либо поставят на место, либо уберут с места, предварительно предупредив раз-другой.. Но об этом же никто нигде не пишет и не говорит!

В одном из подразделений начальником был один капитан (впоследствии он стал подполковником) — очень дельный офицер, хороший руководитель, с прекрасными личными качествами, пользовался уважением у всех, кто его знал. У него сбежал бесконвойный осуждённый. Он накануне только с ним переговорил — при расконвоировании всегда такая беседа проводится, наставление — и тот клятвенно заверял, что всё будет соблюдать, а потом сиганул в соседнюю деревню. А соседняя по тем краям — это и 15 км, возможно. Начальник лично сам — на коня: что-то он там заподозрил, где этого заключённого легче всего было найти, и настиг-таки его. Один. А надо сказать, что за побег он бы лично отвечал!
Зачем офицеру набиваться на выговор, если за этим следует задержка в звании, чтоб его склоняли по всем падежам на совещаниях, на партактиве? А партактив — вернее, обычно это был партхозактив — собирался ежеквартально: подведение итогов, постановка новых задач… Но — кому приятно, если в зале собрался цвет управления, а там будут мою фамилию полоскать из-за какого-то прохвоста, которого я, допустим, чем-то там ущемил? Кому это надо? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать столь простые вещи. Надо просто хоть что-то понимать в людях, в мотивации их поступков, в общей профессиональной и ведомственной обстановке. И, конечно же, иметь совесть.

И вот этот капитан немножко сорвался. Он вначале вёл коня на поводу — вслед за пойманным по лесу — а лес там через 300 метров начинается — а потом скомандовал «бегом!», и тот побежал. Эту команду, конечно, сочли не необходимой в той ситуации, квалифицировали как нарушение соцзаконности, и этот бедный капитан, Павел Иванович, прошёл такое чистилище! Во-первых, бюро, далее партийное собрание, потом партийная комиссия — так он уже был как выжатый лимон (я тогда был членом партийной комиссии при политотделе, а она работала на правах райкома, поэтому принимал участие в том заседании). А «правозащитники» что-то там про «пытки» — налево и направо — пишут!

Если резюмировать, 36-я колония от меня была вдалеке, но, если мы в таёжных дебрях за эту соцзаконность так отвечали и, следовательно, спрашивали с сотрудников, то, конечно же, тому персоналу, который работал в ИТК-36, им, беднягам, приходилось это делать, может быть, вдесятеро скрупулезнее и педантичнее, чем нам.

Что касается больницы, была своя сложность, потому что больница всегда существовала на стыке требований и Минздрава, и МВД. И вот тут, на этом стыке, очень много создаётся разных ситуаций, где может подсказать и выручить только нравственный компас, когда просто надо делать по совести, совмещая медицинскую деонтологию, ведомственные нормативные акты МВД и просто здоровые нравственные представления.

Начальник нашего спецстрогого лагпункта (Перша), Лошак Михаил Фёдорович, был интересной и очень сильной личностью. Образование — меньше некуда (пять классов плюс Калининградские годичные офицерские курсы в 1950-м году), но, если бы у него было нормальное образование, я бы легко мог представить себе его хоть министром, хоть кем — от природы умный и сильный человек. Много читал, много думал. Умел прислушиваться к советам и предложениям, независимо от того, кто был инициатором (даже если это бригадир или специалист из числа заключённых). Умел и отметить за это. Он пришёл как-то на кухню, а там повар с помощником (заключённые) окорок обрезают — утаённый окорок! — и уже до кости дошли. На кухне же улучить момент легко. Допустим, дежурный наряд пришёл, проверил и пошёл дальше. А там поджарить долго ли, если воровать? И вот они намеревались это сделать. Так вот начальник, взял окорок, повару по спине «приложил», и спросил: «Добавить ещё?» А потом заставил вора пройти с этими полуобглоданными костями на вытянутых руках по нескольким жилым секциям. Что вы думаете, жалоба была? Боже упаси, потому что все знали, что — за дело. И потом этот случай, уже в виде лагерного фольклора, долгое время гулял по этапам и пересыльным пунктам. Почему? Да потому, что он сделал хоть и не по инструкции, но зато по неписаным законам справедливости — и в интересах основной массы заключённых, которых пытались обокрасть.








Лошак Михаил Фёдорович — начальник Першинского спецлагпункта

Действительно, были моменты такого взаимопонимания. Там с ними, если не учитывать фактор справедливости, нельзя работать. На несправедливости можно сколько-то проехаться, но рано или поздно этот бумеранг по затылку даст очень крепко.

Лошак Михаил Фёдорович настолько умел объективно, с пониманием и безошибочным психологическим расчётом обращаться с осужденными, что слава о нём в течение десятилетий его работы шла далеко за пределами Управления. По этапам передавали друг другу, что есть такой начальник в Усольлаге. Я три года проработал у него в подчинении. Когда он в 1966 году ушёл на пенсию и три года прожил в Соликамске, у меня было больное место — вакансия заместителя по АХЧ. Я ему и предложил: «Михаил Фёдорович, может, хватит сидеть там в квартире?» И он у меня ещё 20 лет (вторую пенсию, можно сказать) отработал! И умер, кстати говоря, на работе, ценимый и уважаемый всеми, кто его знал.

Как «уничтожали» заключённых.

Теперь о том, что «мёрли как мухи». Туберкулёз — это вещь очень тяжкая. Во-первых, в условиях зоны объективно существует тенденция к развитию лекарственно-устойчивых форм. Они не только в зоне — в любых лечебных учреждениях развиваются, но там у нас это был бич в известном смысле, потому что многие не хотели лечиться. Не хотели потому, что когда у них кончался срок наказания, они, выходя на свободу, имели большие льготы по жилью и т.д., получали путёвки в туберкулёзные санатории и т.д. Короче, можно было вполне успешно спекулировать этим заболеванием.

В 67-м году мы открыли отделение лёгочной хирургии. В области оно было третьим по счёту. Первое незадолго перед тем начало, хотя и с перебоями, функционировать в областном диспансере. Второе — в Березниках, небольшое отделение — на 25 коек. Третье было наше. Поэтому мы с другом, Скобелевым Евгением Павловичем, поехали на специализацию в Свердловск, прошли её в Институте туберкулеза. Полгода специализировались, потом открыли отделение, оно заработало — и сразу смертность пошла на убыль.

Так, в 65-м году абсолютная цифра была 55 смертей. В тот год, когда открыли отделение, было уже 24 случая, потом — 11, если мне память не изменяет, а потом — 3, 4, 5. Это на 500-600 коек. И в дальнейшем, например, только за 10 лет, с 84-го по 93-й год, смертность в больнице снизилась в 11 раз. А эту цифирь ведь с потолка не возьмёшь! Если бы это произошло в минздравовском диспансере, образно говоря, увешали бы медалями вплоть до лопаток! Но нас этим не баловали особенно. Правда, мне звание «заслуженного» дали.

Я вовсе не хочу сказать, что всюду и всегда была полная идиллия. И эпидемии были в лесных подразделениях — например, брюшной тиф. В нашей больнице долго тянулась цепочка инфекционного гепатита (болезни Боткина). Конечно, огромное большинство больных излечивалось, кто-то и умирал, но общая тенденция отнюдь не имела тенденции к ухудшению или чего-то подобного, чтобы набрасываться сейчас, задним числом, на всю отлаженную систему ИТУ и ведомственного здравоохранения.

Вот, два десятка лет назад был некий «правозащитник» Абрамкин (я давно не слышу его фамилию, наверное, уже достаточно заработал на лжи и теперь пожинает плоды — зелёную капусту), который в «Московском комсомольце» написал уйму антисоветских пасквилей, «антилагерных», можно сказать. Он писал (и не отсохла же рука!), а газета печатала, и люди читали, что система исправительно-трудовых учреждений специально (!) работала на уничтожение заключённых путём заражения туберкулёзом. Ни больше, ни меньше! И это печатали! А когда я попытался опровергнуть сию пачкотню и отослал доказательно аргументированную статью в редакции шести центральных газет, включая тот же «МК» и лже-«Комсомолку», они даже не отозвались. А уж опубликовать — куда там!








Абрамкин В.Ф. — правозащитник, член Московской Хельсинкской группы

А где, вы думаете, появился первый лазерный скальпель в Пермском крае? Представьте себе — в Мошевской больнице, у вашего покорного слуги! Это было в 80-м году, причём по инициативе только что назначенного начальника управления — тогда полковника — В.И.Сныцерева. Мы потом установили прямой и постоянный контакт с профессором Черкасовым Владимиром Аристарховичем, а до него долгое время с нами работал профессор В.В.Малов, зав. кафедрой туберкулёза медакадемии. Но Малов — это терапевтическое направление, а В.А.Черкасов — хирург, причём хирург — поистине от Бога, а нам именно в этом качестве он и был нужен. Много лет мы постоянно работали в одном направлении, и под его научным «зонтиком» врачебная деятельность получала совсем иные характер и колорит, она осуществлялась в ногу с жизнью. Мы приглашали Владимира Аристарховича на самые сложные операции, и он приезжал, оперировал. А это ведь какая школа для наших хирургов, какой стимул к работе! Регулярно приезжал он и с лекциями: раз, иногда два раза в квартал. Не лишним будет упомянуть, что начальник отделения лёгочной хирургии Брежнев Константин Николаевич, до фанатизма преданный хирургии, защитил кандидатскую диссертацию (научный руководитель — профессор Владимир Аристархович Черкасов, ныне почётный ректор Пермской Государственной медицинской академии).








Черкасов В.А., заслуженный врач России, доктор медицинских наук, профессор

Потом, с 74-го года по 90-й, за 16 лет, мы провели 6 областных и межобластных научно-
практических конференций, семинаров-совещаний и одну — Всесоюзную. Заметьте — не в Москве и даже не в Перми. В лесной больнице, в тайге! Всесоюзная конференция по лёгочной хирургии. Научное руководство обеспечивал, естественно, Владимир Аристархович Черкасов. Потом по сделанным на ней докладам был издан сборник. Вот, возьмём 88-й год: главный фтизиатр МВД А.Н.Стариков, зав. кафедрой туберкулёза В.А.Черкасов, наши врачи с докладами и т.д. А вот 90-й год, первое Всесоюзное совещание-семинар фтизио-хирургов: профессор Наумов из Центрального института туберкулёза Российской Федерации (Москва), тот же А.Н.Стариков, тот же В.А.Черкасов и ещё около 80-ти участников. Всего более 20-ти докладов. Так вот, если бы, как утверждал «правозащитный» пустобрех Абрамкин, существовала программа уничтожения заключённых с помощью туберкулёза, то проходили бы эти конференции под руководством учёных такого уровня?! Как на этот счёт мыслят «пилорамщики»?

За те же 10 лет, на протяжении которых в 11 раз была снижена смертность и в 13,6 раз — летальность, по Усольскому направлению, которое непосредственно курировала Мошевская больница, в 2,5 раза была снижена заболеваемость. Причём, под председательством заместителя начальника управления была создана ЧПК (чрезвычайная противоэпидемическая комиссия), она действовала много лет и рассматривала любые ситуации, связанные с возникновением инфекционных заболеваний, и реагировала на них немедленно (!).

Начальником управления в течение 10-и лет (1980 — 1990) был генерал Сныцерев Василий Иванович — за его голову, кстати, была определена цена в 200 тысяч советских рублей. Такую «честь» уголовный мир оказал за то, что он стал инициатором нового «витка» борьбы с организованной преступностью, поднявшей голову к 80-м годам.

Корреспондент: Кто определил?

Ковалёв: Сходняк воровской. По-моему, в Краснодаре. Причём, данное решение сливок уголовного мира союзного масштаба было отражено в печати (в частности, в газете «Неделя»). И это, как вы понимаете, не шутки. Публика, определившая цену, вряд ли могла быть расположена к юмору. Так вот, Василий Иванович, не имея, вроде бы, никакого отношения к медицине, провёл (ну, правда, по моему ходатайству, но, тем не менее, это не каждый руководитель делает) два оперативных совещания в масштабе управления с главным вопросом состояния туберкулёзной работы с приглашением врачей, начальников медчастей, заместителей начальников всех колоний по режиму, которые обеспечивали весь быт. И на этих совещаниях был утверждён целый комплекс противотуберкулёзных мероприятий, разработанный нами, врачебным коллективом Мошевской больницы.








Сныцерев Василий Иванович — генерал-майор внутренней службы, начальник Усольского Управления лесных ИТУ

И, кстати, насчёт лазерного скальпеля Василий Иванович Сныцерев лично договаривался по своим контактам, потому что этих скальпелей какой-то завод в Ульяновской области. производил всего 300 в год, и они шли как в систему МЗ СССР, так и за рубеж. Так многие поверить не могли, что в Мошевской больнице уже работает лазерный скальпель.

Корреспондент: То есть операции проводились в лагере?

Ковалёв: Да-да, именно в лагере, конечно!

Вот для тех, кто обвиняет в убийствах — просто как иллюстрация — документик со всеми выкладками, заверенный всеми печатями.

Корреспондент: А что это такое?

Ковалёв: Это просто отчет о работе начальника Мошевской туберкулёзной больницы, имярек и т.д. Готовился мной к защите высшей категории по организации здравоохранения и потому прошёл серьёзнейшие фильтры. И этот отчёт — такая штука, в которой смерть не спрячешь. Если человек умер, или его убили, или что угодно — это сейчас прячут, могут закопать и забыть, в полицейских застенках замучить — и в лес вывезти… А в нормальной советской действительности смерть никуда не денешь. И все показатели — их не подтасуешь никак, потому что, если сегодня подтасовал — вылезет через месяц, и не объяснишь. Но тогда подобное и в голову не приходило — критерии оценок, побудительные мотивы были совершенно иными, сегодня они непонятны. Зачем было уважающему себя человеку, специалисту сознательно идти на позор? Это справедливо и для врача, и для кого угодно.

Когда хирургию открыли, начали осторожно, понемногу, а на пике её активности, перед «катастройкой», максимально было 206 операций в год. Это операции на лёгких, а ведь на лёгких, в грудной клетке, начали оперировать даже после черепной коробки: на черепе раньше, чем на грудной клетке! Это, в общем-то, очень объёмные, сложные операции. Ну, и кадры для этого растили, готовили.

Контролировали мы и приём препаратов. Этим же «баранессам» (через «а»), набросившимся на материал Ольги Волгиной, не объяснишь — почему. В диспансере больному дали таблетку, он её под язык положил и в первое ведро выплюнул. А у нас он пришёл, а наша сестричка: «Глотай и покажи, открой рот и покажи». И всё в конкретное время суток. Этот контролируемый приём был одним из сильнейших лечебных факторов, который никуда не денешь, поэтому нам никогда не было стыдно на разного рода высоких совещаниях и конференциях даже в сравнении с нашими диспансерами.

Скажу даже больше — причём с чувством гордости. В прилегающем к больнице регионе с годами сложилась устойчиво высокая репутация лечебных результатов больницы. Как-то в середине 70-х годов в Соликамске моя жена сидела в очереди к нотариусу и услышала в разговоре двух женщин: «Если хочешь его вылечить от туберкулёза, надо проситься в Мошевскую больницу».

В этой связи не могу обойти такой курьёзный случай. Примерно в 75-76 гг. (в феврале) из больницы освободился осуждённый Алексеев-Долматов с недолечённым туберкулёзным процессом и без определённого места жительства (по материалам личного дела — БОМЖ). По существовавшему положению он подлежал переводу в территориальный противотуберкулёзный диспансер, что и было сделано: его на больничной санитарной машине увезли в Соликамск. Через два дня мне позвонил начальник медотдела Усольского Улиту И.Т.Никитенко и попросил срочно выехать в диспансер, потому что медицинские работники там — в панике и не знают, что делать: сей больной учинил целый дебош, требуя немедленно отправить его назад, в Мошевскую больницу и заявив, что его вылечат только там, предупреждения о вызове милиции не помогают. Главный врач умоляет о помощи, поскольку Алексеев-Долматов намерен разговаривать только с начальником больницы. А сейчас, к моменту этих звонков, он в знак протеста против не понравившегося ему порядка в диспансере выбежал на улицу и зарылся в снег. Пришлось мне срочно выехать и улаживать конфликт, на что ушло не меньше трёх часов.

Не было редкостью и такое явление… Некоторые рецидивисты, потерявшие социальные связи и моральную опору в своей беспутной жизни, освобождались лишь для того, чтобы только отметиться «на воле», в скором времени, испытав первые же бытовые и материальные затруднения, они совершали преступления, чтобы вернуться « на казённые харчи». Порой эти преступления были просто смешными: один украл из магазина левый ботинок, другой проник в сельскую лавку, выпил пару стаканов водки и уснул — и т.д. Таким «штатным» у нас был на протяжении лет 15-и практически бессменный комендант жилой зоны В.Фролов, прекрасно справлявшийся со своими обязанностями. Шесть раз (!) на моей памяти уходил и приходил добродушный воришка Г.Гайсин — он даже, освободившись в 1980-м году, навестил меня, на прощанье, в больнице после аппендэктомии. (Уж не потому ли, господа «правозащитники, что ему не хватило «пыток» и «издевательств»?)